Горящая путёвка




 
Туристы переодевались прямо в зале прибытия.
Озираясь, они проходили через распахнутые и застопорённые автоматические воротца, протискивались в проходы между пустыми и тёмными будками пограничного контроля и выходили в зал, на пару мгновений толпясь у выхода озадаченными гроздьями, пока их не перехватывали гиды – проворные, загорелые молодые люди в летних парусиновых костюмах и канотье.
 
 У противоположной стены, прямо перед погасшими рекламными щитами, неработающими автоматами с напитками, тёмными витринами сетевых магазинов и лотками с туристическим хламом, накрытыми полиэтиленом, стояли ряды вешалок с безразмерными балахонами ярких, цирковых расцветок. Пол был покрыт ворохами кое-как скинутой одежды (некоторые раздевались на ходу), обуви, дамских сумочек, часов, телефонов, детских рисунков, смятых фотографий – всё, решительно всё следовало оставить позади, перед тем как… перед чем именно, никого не интересовало.
 
 Люди часто и слегка неуверенно улыбались, то и дело встречая смутно знакомые лица среди членов своей группы, одетых в балахоны той же расцветки; роняли ничего не значащие, но вежливые фразы, заводили и тут же обрывали ненужные теперь разговоры; ненужные, потому что всё было ясно и так, ясно, что – а впрочем, какая разница, обратитесь к гиду, он (или она) всё объяснит.
 
Гиды скользили вокруг (всегда – парами, всегда — улыбаясь) будто на невидимых коньках, оказываясь то сбоку, то снова спереди группы; любезно, с живым интересом, кивали каждому, с кем встретились взглядами, плавно жестикулировали и никогда, никогда не прекращали говорить – напевно, тягуче, кажется, по-английски (да есть ли в нём столько шипящих? но ладно, ладно…).
 
На площади, куда попадали вышедшие из зала прибытия люди, не было уже ни следа той суматохи, что сопутствует всякому прибытию, ни забытого мусора прежней жизни, ни даже грязи: потёртый, но чистый булыжник мостовой, терракотовая плитка тротуара, окаймляющий площадь парапет розового камня, а за ним – аккуратные газоны, перевитые жёлтыми песчаными дорожками, да редкие декоративные деревца без листьев, похожие на скульптуры. В центре площади, огибаемый с двух сторон людскими потоками, находился большой гранитный постамент без памятника, на каждом из четырёх углов которого стояло по флагштоку, и было похоже, что на каждом из них был поднят какой-то знакомый флаг — но небо светилось так ярко, что цвет его было не разглядеть.
 
Было тепло; со всех сторон ветер приносил обрывки праздничной музыки, нечленораздельные, радостные вскрики и хохот; гиды раздавали воздушные шарики, высокие шляпы и лёгкие трости с набалдашниками из чего-то, похожего на полированные самоцветы, но слишком уж лёгкого. За постаментом площадь сужалась, и начинался плавный, извилистый спуск, по обе стороны которого шёл сперва всё тот же парапет, выросший в полноценную стену выше человеческого роста, а затем начиналась улица, уходящая влево и немного вниз, по спирали. С обеих сторон её стояли дома в три, иногда в пять этажей, характерного для современной деловой архитектуры безликого вида – металл, полированный камень, синеватое стекло – без каких-либо проходов и переулков между ними. Было очевидно, что в домах этих не только никто никогда не жил, но даже и не собирался – внутри виднелись кучи строительного мусора, лестницы обрывались на первом же пролёте, тут и там поверх незаконченных межкомнатных перегородок тускло светили жёлтым окна другой стороны.
 
Сбоку и чуть поодаль от потока туристов стояли двое. Молодой человек в тёмно-зелёных тренировочных штанах курил, прислонившись к парапету и перекинув через другую руку балахон цвета аквамарин. Напротив него, повернувшись спиной к текущей мимо человеческой реке, стоял высокий худощавый старик в коричневом костюме с орденской планкой, в очках и потёртой фетровой шляпе.
 
   — …ду себе как все, башкой верчу туда-сюда. Смотрю, а она всё уже, блузку там, юбку нахуй сняла-бросила, готовая, короче. Я – Лена, говорю, ты ваще что ли? Ты что ваще? И всё так быстро, все быстро так, бежим почти, багаж никто не берёт, на хуй им тот багаж. Да ё-об же ж твою думаю, а она – ну Лена я, а что? это ты, что ли? да забей, какая разница, праздник же. Какой нахуй праздник, куда мы вообще попали, что вообще было – ничего не помню. А Лена учесала вперёд уже, хоботья вот эти вот нацепила, ну и всё. Тут я того, потерялся.
 
Старик кивнул. Протянул пачку сигарет и спички, мол, кури ещё.
 
  — Вот спасибо, дед, то есть – благодарю. Вот. Помню, иду по этой вот улице вниз, людей обгоняю, несёт меня куда-то. Все радостные такие, шутят, ничего не понятно, а смешно. И такое… Ну как это. Ну как домой попал  - наконец-то, по-настоящему. Такая радость, что ли. Ору чего-то, прыгаю, как дурак, блядь, какой-то. Ну иду, значит, а улица эта всё вниз да вниз, и видно уже, что мы как бы в такой яме, в котловане таком, и как-то жарче, что ли. И там в конце арка такая, потом ещё одна, проходим её, потом ещё, и вроде бы уже под крышей идём. Баней пахнет, воздух сырой такой. И тут попустило меня, что ли. Вспомнил что-то и забыл сразу, но как-то попустило.
 
Старик кивнул ещё раз, показал глазами на сигареты.
 
— Эт-чо я, зажал, блин. А, ну лады. Смотрю я в общем, никто ведь со мной и не говорит. Так, хи-хи да ха-ха, а скажет что, так сразу другой ему и отвечает. Местные эти, загорелые, насквозь не видят, как нету меня. Тут я чот-приуныл. Ну конкретно так, раз  - и пиздец, еле ноги тащу. Идём уже где-то в туннеле или в доме, я ебу. Как вокзал такой. И пошли мимо душевые, раздевалки, полотенца на лавках валяются. Туристам похую-мороз, лыбятся, на пальцы свои втыкают, ну готовальня  полная. Свернул куда-то, я ж сам по себе, без группы. Сижу на лавке, шкафчики вокруг, жарко. Местные уже пораздевались, в майках-шортах шастают. Тут один такой крендель нарисовался, короче. То они молодые-красивые все, а этот обычный такой дядька. С жирком там, брюхо есть, никакой такой вася, короче. Слышь, говорит, братан, ты, я вижу, хоть как-то рубишь. И вроде неразбери-чего говорит, всё шы-шы да жы-жы, а понятно. Спину помазать просит. Смотрю, а он, ну как все они, загорелый такой, сильно загорелый, а спина от лопаток до жопы, бока все – белые. Ожоги, говорит. Погоди…
 
— Ага. Ну и суёт крем какой-то, обычный, нивея-ниневия, я ебу. Холодный. Наляпал я ему, размазал. Смотрю — попускает его, видать, пиздец как хуёво было. К шкафчику метнулся, как молодой, пижаму эту вот мне кинул. От души, говорит, братуха, маладца. Иди вон туда, дверь видишь? Пиздуй отсюда, ты ж себя не потерял, хули тебе тут. Спецодежду наверху отдашь. Ну, я в дверь, и дальше как сказано. Назад идти – долго, шо пиздец. Вот я, вот барахло.
 
Старик протянул руку. Молодой человек вручил ему балахон, заглянул в глаза и спросил – едва слышно, потому что ему отказал голос:
— Дядя? Дядь-Андрей! Так ты, ты не умер?
Старик усмехнулся, сверкнув золотым зубом, и резко рванул к себе балахон, угодив лбом точно в переносицу племянника.
— Спи, дурак. Вдругорядь через служебный зайдёшь.
 

3 комментария

avatar
Хорошо завёрнуто! Утащил.
avatar
Давно холодом в спину не дышало, а сейчас вот коснулось, как на дату глянул.
Мастер, чего уж там.
  • Nick
  • 0
avatar
как на дату глянул.
Мастер, чего уж там.
Куда там, камраде. Мастер тут тот же, «кто делает траву зелёной».
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.